В IV веке, вскоре после того как в Никее был выработан Символ веры, грекоязычный мир пережил тихий переворот: на месте старой языческой образованности выросла новая, христианская культура — со своим богословием вместо прежней философии, со своей литургией вместо театра. Творцами этого мира стали мужи, которых называют великими каппадокийцами. В их кругу — рядом с Василием Великим, создателем литургии, — стоит Григорий Богослов, прозванный так за глубину и точность слова о Боге.
Каппадокийцы не отвергли греческую мудрость, а взяли её на службу вере. Для них христианство было не отрицанием философии, а её исполнением: недаром и их самих, и их предшественников звали философами, а само богословие мыслилось как истинная философия. Они унаследовали восторг эллинов перед человеком — то изумление, что прозвучало ещё в древних трагедиях: сколько есть чудес на свете, но человек удивительнее всех. И они же сумели это изумление испытать на прочность.
Грекам нравилось называть человека микрокосмом — малым миром, сложенным из тех же стихий, что и большой космос: как в человеке есть ум, так и в мироздании есть божественный Ум, и они отвечают друг другу. Мысль красивая. Но Григорий обронил по этому поводу острое возражение: если всё величие человека в том, что он микрокосм, то чем же он тогда лучше мышки, паучка или птички, которые тоже сложены из тех же четырёх элементов? Достоинство человека — не в его составе.
За этой почти насмешливой репликой — серьёзнейший поворот. Греческая древность открыла величие человека и сделала его мерой всего, но не могла объяснить, на чём это величие держится. Библейский же взгляд знал иное: человек сотворён по образу и подобию Божию, и в этом — а не в наборе стихий — его подлинная мера. Григорий заостряет вопрос так, чтобы стало видно: человек бесконечно отличается от всего остального мира, хотя телом подобен ему. Его глубина — не от космоса, а от Бога.
Так каппадокийская мысль соединяет две правды, которые порознь оставались бессильными: античное благоговение перед человеком и библейское знание о Боге. Человек велик не сам по себе, а как тот, кто призван к уподоблению Творцу, — к тому самому обожению, которым жила вся восточная патристика. И сама Троица перестаёт быть отвлечённой схемой иерархических богов: она открывается как образ отношений любви, по которому должен строиться и человек.
Значение Григория Богослова в том, что он удержал богословие на высоте точного слова, не дав ему ни рассыпаться в благочестивые общие места, ни застыть в холодных формулах. Его вопрос о мерке человека ведёт прямо к апофатическому безмолвию Псевдо-Дионисия и к толкованиям Максима Исповедника, а его спор с языческим образом микрокосма продолжает давний разговор, начатый ещё Платоном. В нём греческая философия не умерла, а переродилась.