К середине XIX века цинское государство было порядком, «утратившим Небо». Снаружи к этому приложился чужой идол — британская коммерция, обратившая опиум в товар: человек и его зависимость стали статьёй дохода. Поражение в Опиумной войне обнажило слабость, чиновничество разъедала коррупция, а крестьянство нищало под налогами и неурожаями. По древней китайской мерке это и есть отзыв Мандата: власть перестала кормить и защищать народ, и договор, на котором она держалась, дал трещину. Идол здесь — окостеневший режим, продолжавший требовать покорности как должного, тогда как основание, дававшее ему право, уже выветрилось. В такую пустоту врывается тот, кто предложит новый абсолют.
Крах принял облик небесного видения. Хун Сюцюань, деревенский книжник, провалившийся на экзаменах, уверовал, что он младший брат Иисуса Христа и послан низвергнуть демонов-маньчжуров. Его «Небесное царство великого мира» с 1850 года разрослось в гражданскую войну невиданного масштаба — одну из самых кровопролитных в истории человечества: оценки гибели идут на десятки миллионов, причём убивали не столько бои, сколько сопутствующие голод и мор. Новый идол — теократическая утопия — оказался не милосерднее старого: спасение, объявленное окончательным, залило кровью долину Янцзы.
Плен растянулся более чем на десятилетие раскола. Огромные области выпали из-под всякой устойчивой власти; житницы Янцзы разорялись, население бежало и вымирало от голода. Это долгий такт неволи, где страна расколота между двумя абсолютами — обветшалым троном и мессианским царством, — и живой человек перемолот между ними. Ни та сторона, ни другая не несла обещанного покоя; обе требовали жизни целиком, и цена измерялась опустошёнными провинциями.
Возвращение было неполным и оттого тревожным. К 1864 году восстание подавили — но не столько столичные силы, сколько провинциальные армии, поднятые местными сановниками; вскоре после падения «небесной столицы» умер и сам Хун. Из катастрофы выросло движение «самоусиления» — попытка перенять западную технику, не меняя основы. Переплавка не завершилась: Цин дожил до 1911 года, лишь отсрочив свой конец. А сам масштаб гибели стал мрачным предвестием — история показала, на какие числа жертв способен человек, когда утопия объявляет себя истиной.