Весной 1848 года Европу словно прошило током. От Парижа до Вены, от Берлина до Милана и Будапешта поднялись баррикады — и на них выкристаллизовался новый идол века: нация. Не как тёплая любовь к родному, а как высшая ценность, которой всё позволено, — знамя, под которым народ впервые почувствовал себя источником власти. Прежний порядок был устроен иначе: для монархий Габсбургов, Гогенцоллернов, для десятков немецких и итальянских дворов народы были просто подданными, безгласной массой, обязанной платить и служить. Требование права голоса звучало для этого мира как святотатство.
Катастрофа пришла быстро. Первый порыв весны сменился осенью реакции. Революционные правительства, разобщённые и раздираемые внутренними противоречиями между либералами и радикалами, между разными нациями внутри одной империи, не устояли. Ярче всего это видно на судьбе Венгрии: провозгласив реформы и почти отделившись от Вены, венгерская революция была раздавлена летом 1849 года — император Франц Иосиф призвал на помощь русского царя, и объединённые войска сокрушили революционную армию. По всей Европе троны вернулись на места, вожди восстаний бежали или взошли на эшафот.
Наступил плен — почти повсеместная реставрация и годы политической реакции. Казалось, «весна народов» прошла бесследно, оставив лишь список поражений. Старый порядок торжествовал, цензура и полиция вернулись, надежда была объявлена преступлением. Но поражение революции почти никогда не бывает полным — что-то от неё всегда прорастает сквозь камень реставрации.
Возвращение оказалось непарадным, но настоящим. В самой Австрийской империи в 1848 году было отменено крепостное право — и этого отката уже не случилось. Идеи конституционного строя и национального самоопределения ушли в почву и вызрели: через два десятилетия они дали объединённую Италию и объединённую Германию. Но у нового идола обнаружилось два лица. Нация, что несла освобождение от чужого гнёта, несла в себе и семя будущих войн — тот же национализм, что поднимал народы к достоинству, обернётся в XX веке взаимной ненавистью и бойней. Освобождающая сила и разрушительная оказались одной и той же силой — в этом и состоит горькая двойственность закона.