Он вышел из того блистательного кружка, где рождался ранний романтизм: рядом были братья Шлегели, Новалис, Людвиг Тик, а на философской высоте — молодой Фридрих Шеллинг. Среди этих поэтов и мечтателей Фридрих Даниэль Шлейермахер (1768–1834) занимал особое место. Протестантский пастор, профессор Берлинского университета почти с самого его основания, он стал одним из создателей нового, современного протестантизма — и попытался заново заговорить о Боге на языке романтического чувства, далеко уйдя от сухого рационализма.
Религия для него — это отношение человека со всеобщим. Всякая интуиция, говорил он, исходит из объекта, отпечатанного в субъекте; этот объект есть Бог. Бесконечное оставило в человеке свой след — и потому человек вообще способен познавать Бога: не рассуждением о Нём извне, а узнаванием того отпечатка, что лежит в глубине самого познающего. Любимое слово романтиков — интуиция — становится здесь дверью к священному.
Но сердцевина его богословия — чувство. «Я чувствую, что всецело завишу от бесконечного», — вот его формула. Конечный человек всецело зависит от бесконечного и обретает бесконечность, если сумеет это чувство в себе осуществить. Не доказанная истина, а пережитое чувство абсолютной зависимости ставит душу перед Богом. Понятие «Царство Божие внутри вас» здесь снова обретает значимость, забытую теми, кто был занят совсем иными вещами.
Оттого он так настойчиво говорил, чем религия не является. Она не метафизика: не объясняет и не стремится проникнуть в природу всеобщего. Она и не мораль: её цель не совершенствование воли. Суть религии — «не в мышлении и не в поступках, а в интуиции и в чувстве, оставаясь по-детски пассивной». Она ставит человека в центр всякого отношения как условие всякого бытия и причину всего становящегося. Религия, говорил он, есть выражение бесконечного.
В этом восточно-христианский опыт узнаёт давно знакомое. Открыть себя волнам духовного океана, дать себе как бы исчезнуть, чтобы стать вместилищем божественного чувства, — об этом всегда знала исихастская традиция Афона. Гениальной интуицией романтическое сознание с трудом приближалось к тому, что для древнего благочестия было нормой; и всё же сам этот порыв — попытка пережить божественное изнутри, а не вычислить его — был подлинным и драгоценным.
Был у него и второй, неожиданный дар. Переводя на немецкий Платона — переводы эти с комментариями переиздаются доныне как лучшие, — он выстроил целую систему понимания древнего текста. Его герменевтика, наука истолкования, надолго стала образцом для европейской мысли: переводчик и читатель должны вживаться в текст иной эпохи, не подменяя его собой. Так чувство и понимание сошлись в одном человеке.
Значение Шлейермахера в том, что он сделал чувство органом богопознания и вернул вере её внутреннее, переживаемое измерение, утраченное в спорах рассудка. Он — мост между критической философией Иммануила Канта, романтическим порывом к бесконечному, который вёл и Иоганна Готлиба Фихте, и тем живым богословием, которое снова учится не доказывать Бога, а чувствовать Его присутствие в глубине человеческого сердца.