Он родился в 1775 году в семье пастора и с детства слыл вундеркиндом: в двадцать три года, без защиты диссертации, занял профессорскую кафедру — в Германии вещь неслыханная. Вся его мысль выросла из своей эпохи. Европа после французской революции и наполеоновских войн переживала потрясение, менявшее само сознание человека о себе. Этот кризис духа отлился в философии в два великих ответа — его собственный и Гегеля; и хотя мир пошёл скорее вторым путём, именно первый хранит ту глубину, которую открывают заново по сей день.
Развивая Фихте и дополняя Канта, он начинает с натурфилософии. Природа для него не мёртвая протяжённость и не сумма косных субстанций — она видимый дух, как сам дух есть невидимая природа. Между ними нет той пропасти, что прочертили Бэкон и Декарт, разведя протяжённую материю и мыслящее «я». Природа первична и всё же стремится к высшей цели — стать предметом самой себя; и достигает её не иначе как в человеке, той точке, где она впервые рефлексирует, оборачивается на себя и узнаёт себя.
Отсюда вырастает его философия тождества, или трансцендентальный идеализм: субъект и объект — одно, познающий и познаваемое суть единое. Но он не растворяет, подобно Фихте, объект в субъекте; и не растворяет, подобно Спинозе, человека в Абсолюте, где есть лишь Бог, а человек — мимолётный его феномен. Абсолют для него — совпадение противоположностей: субъекта и объекта, сознательного и бессознательного, бытия и мышления. Между реальным и идеальным нет причинной связи: они соединены неразрывно, и единство это не выводится логически, а постигается лишь интеллектуальной интуицией. В этом главный его спор с Гегелем, ставившим во главу угла разум и логику.
Если тождество распадается — а распадается оно уже в тот миг, когда «я», осознав себя, отделяется от мира, — то восстановить его призвано искусство. Художник, рисуя пейзаж, не повторяет природу, как фотограф каждую веточку и иголочку; он выделяет главное, что-то усиливает, о чём-то умалчивает, привносит себя — и потому изображённый им мир разом объективен и субъективен, природа наполняется личностью мастера. Оттого искусство есть высший орган познания и единственное откровение Абсолюта: философия задевает лишь умственную частицу человека, а прекрасное захватывает всего человека — потому залы ломятся на выставках, и слушатель плачет там, где философ остаётся непонятым.
В сердцевине творчества лежит бессознательное. Подлинное произведение узнаётся по тому, что в нём есть нечто свыше воли творца — та неисчерпаемая глубина, которой ясность рассудка одна не даёт; потому истинное искусство превосходит природу. Красота, по его слову, есть природа, увиденная сквозь призму человека и пронизанная нравственной благостью. От бессознательного в личности он идёт к бессознательному коллективному: к языку, который не выдумал ни один человек, и к мифологии, что рождается не индивидом, а творчеством народа, осознавшего себя в революционную эпоху как коллективный субъект.
Душевная катастрофа — смерть горячо любимой жены в 1809 году — почти заставила его умолкнуть как писателя, но не как мыслителя: он годами читает курсы по философии мифологии и философии откровения. Бог для него теперь не сумма обрядов, а Личность, в которой борются тёмное, слепое начало и начало разумное и светлое; Бог не завершён, иначе не было бы нужды в творении, и материя есть его бессознательная часть, призванная вернуться к нему. Существование не сводимо к сущности — эти его слова станут позже зерном целой философии, а негативной философии разума он противопоставит философию позитивную, где Бог — уже не коллективное творение, а Творец и Спаситель.
Этот поздний, личный путь — возвращение от коллективного к лицу, к живому диалогу человека с Богом — Европа почти не услышала; современники забыли его. Он близко чувствовал родство с Россией, тяготясь тесными рамками лютеранства, и его отзвук слышен у Владимира Соловьёва. Отправляясь от Канта и Фихте, стоя рядом и одновременно против Гегеля, он остался той несбывшейся, но манящей альтернативой, которую XX век открыл заново — как другой, неотменимый путь новой европейской мысли.