Восемнадцатилетним юношей его выгнали из гимназии — за проповедь социализма и безбожия. Прошло несколько десятилетий, и тот же человек строил одну из самых стройных религиозно-философских систем, какие знала Россия, доказывая, что мир держится на любви к Богу. Николай Онуфриевич Лосский (1870–1965) проделал путь от подпольного атеиста, нелегально бежавшего за границу, до мыслителя, который вернул русской философии вкус к большим метафизическим зданиям. Семён Франк не зря говорил, что именно с его «Обоснования интуитивизма» начинается русская научно-систематическая философская школа.
Сердце раннего Лосского — теория познания, которую он назвал интуитивизмом. Спор эмпириков и рационалистов о том, как ум дотягивается до вещей, он разрубил неожиданно: а что, если разрыва между умом и миром попросту нет? Его формула звучит почти парадоксом: предмет познания трансцендентен познающему «я», но при этом остаётся имманентным самому акту знания. Иначе говоря, мы не лепим из ощущений копию реальности — мы созерцаем саму вещь, как она есть, потому что между субъектом и объектом существует первоначальное единство. Знание не отражает бытие, оно содержит бытие как свой живой элемент.
Из этой гносеологии выросла громадная онтология, которую сам Лосский называл «органическим идеал-реализмом» и «иерархическим персонализмом». Мир для него — не машина и не безличный поток, а сообщество живых единиц. Их он именовал субстанциальными деятелями — незаменимыми личностными началами, чем-то похожими на монады Лейбница. Но если у Лейбница монады были «без окон», наглухо замкнуты, то у Лосского они взаимопроникают, связаны друг с другом и с Абсолютным. Над реальным бытием пространственно-временных процессов и идеальным бытием вечных форм возвышается «Сущее сверхсовершенство», о котором можно говорить лишь языком апофатики — отрицанием.
И здесь философия Лосского незаметно становится богословием. Абсолютное творит множество субстанциальных деятелей; те из них, кто отрёкся от собственного эгоизма и добровольно остался в Боге, образуют Царство Духа, Царство Божие. Его обитатели обладают «духоносным телом» и совершенным космическим сознанием, где нет ни разделения, ни глухой материальности. А зло? Зло у Лосского не имеет своей субстанции — оно есть отпадение личности от Бога и от гармонии с другими существами, эгоистический отказ занять своё место в общем хоре. Свобода деятеля абсолютна, а значит, абсолютна и его ответственность.
Эту систему стоит читать как ответ на вечный соблазн обезличить человека — растворить его то в материи, то в коллективе, то в безличном Абсолюте. Лосский упрямо ставил в центр мироздания личность, свободную и незаменимую, и выстраивал лестницу бытия так, чтобы на каждой её ступени дышал кто-то живой. Венчает познание у него мистическая интуиция — прямой контакт с Абсолютным в религиозном опыте, поверх чувств и рассудка. Философия здесь смыкается с молитвой, не теряя строгости доказательства.
Лосский — наследник большой традиции: монадологии Лейбница, платоновского учения об идеях, всеединства Владимира Соловьёва. Десятилетия эмиграции — Прага, Париж, Нью-Йорк — он провёл, достраивая своё здание и описывая «Характер русского народа». А рядом рос его сын, Владимир Лосский, которому предстояло перевести интуицию отца на язык чистого православного богословия. От интуитивизма к обожению — так одна семья прошла путь, на котором русская мысль училась говорить о Боге и не забывать о человеке.