Лев Платонович Карсавин — человек удивительной и трагической судьбы. Он родился в 1882 году в семье артиста балета Мариинского театра Платона Константиновича Карсавина; его мать, Анна Иосифовна, урождённая Хомякова, приходилась дочерью двоюродному брату славянофила Алексея Степановича Хомякова, а сестрой ему была знаменитая балерина Тамара Карсавина. Из этой артистической среды Карсавин вынес и особый строй натуры — человека, который не просто мыслил, но и жил, словно играя некую жизненную игру. Этим он заметно отличался от строгого и логичного Семёна Франка.
По образованию Карсавин был историком. Он окончил историко-филологический факультет Петербургского университета, был учеником замечательного медиевиста Ивана Михайловича Гревса и начинал как исследователь западного Средневековья. Но историк в нём постепенно перерастал в философа истории, ищущего за чередой событий некий внутренний смысл и закон.
Карсавин принадлежит к той большой линии русской мысли, что размышляла над идеей всеединства, — линии, идущей от Владимира Соловьёва, а в глубину уходящей к Платону, к Плотину, к Николаю Кузанскому. Не случайно он написал книгу о Джордано Бруно: того он ценил именно за то, что тот восстал против узости и вернулся к платоническим идеям всеединства. В эти же годы выходят его главные философские работы — «Философия истории» (1923) и «О началах» (1925).
Свою историческую концепцию Карсавин насытил евразийскими мотивами. Ему было близко острое чувство, что Европа стареет, гниёт и клонится к закату, а будущее принадлежит уже не Западу, а Востоку, Азии. В этом он перекликался с теми настроениями эпохи, что выплеснулись и в блоковском «Скифы» — «да, скифы — мы, да, азиаты — мы». История для него была не просто сменой эпох, а движением целого, единого человечества.
Судьба этого мыслителя оказалась горькой. В 1928 году его приглашают в Литву, и он становится профессором — в Каунасе, а затем в Вильнюсе, блистая там как лектор. Но в 1944 году, с возвращением советской власти, он остаётся, как говорили современники, «по ту сторону железного занавеса»; его дальнейшая судьба долго оставалась неизвестной даже для собратьев по эмиграции. Василий Зеньковский в своей «Истории русской философии» так и писал о нём — что дальнейшая участь Карсавина неведома. Его, как и многих оставшихся, ждала лютая гибель.
В Карсавине русская философия всеединства обрела одного из самых артистичных и дерзких своих представителей — историка, ставшего метафизиком, и метафизика, не побоявшегося вписать судьбу России в большую драму мировой истории. Его фигура — необходимое звено в той цепи, что тянется от Соловьёва через всё религиозно-философское возрождение начала века.