Он родился около 1100 года в английском Солсбери, а учиться отправился в Париж — туда, где в ту пору билось сердце европейской мысли. Среди его учителей был Пьер Абеляр, и он на всю жизнь сохранил благодарную память об этих уроках. «Коленопреклонённый, я перенял у него начальные сведения логического искусства и жадно впитывал всё, что исходило из его уст», — вспоминал он на склоне лет. Из этой школы он вынес главное убеждение, которое пронесёт через все свои труды: любое знание ограниченно, но познание безгранично. Всякий текст конечен, всякая наша мысль частична — но человек может познавать без конца, ибо полнота истины лежит только в Боге.
Великий поклонник Цицерона и Аристотеля, он не остался кабинетным философом. Жизнь бросила его в самую гущу борьбы за власть, сотрясавшей весь западный мир, — борьбы императоров и пап за то, чьё слово выше. Вернувшись в Англию, он стал секретарём архиепископа Кентерберийского, которого знал ещё блестящим королевским канцлером и который, надев святительский сан, вдруг превратился из любителя пиров в сурового защитника церкви. Когда того убили на ступенях алтаря в 1170 году, секретарь бежал во Францию. Последние десять лет он прожил там, а за четыре года до смерти стал епископом Шартра — той самой школы, с которой когда-то начиналось философское цветение века.
Горький опыт придворной службы выковал из него политического мыслителя. Общество, учил он, подобно живому существу: у него есть душа и тело. Душа — это церковь, тело — гражданское общество, и гражданская власть должна быть подчинена власти духовной, а гарантом всего строя стоит Бог. Но общество, как и человек, может занемочь: если церковь перестаёт подчиняться Богу и начинает жить для себя, делаясь служанкой царя, общество становится душевнобольным. Здоровье целого держится не на силе, а на верности высшему порядку — и эта мысль звучала смело и тревожно для своего времени.
Отсюда его учение о законе и тиране. Закон лишь тогда закон, когда воплощает волю к справедливости и правде; если он этого не воплощает, он — пустая форма, прикрывающая произвол и пристрастие. Правитель не выше закона: не он создаёт закон, а закон оправдывает правителя. Нарушающий или беззаконно меняющий закон государь теряет право быть государем, обращается в тирана — и такому можно сопротивляться, а в крайности оправдано даже его устранение. Перед законом все должны быть равны, потому что перед Богом равны все, а закон — от Бога.
Замечательно, как он пришёл к этим выводам. Он не провозглашал их декларациями, а выводил логическими выкладками, перенося в политическую плоскость тот самый спор об общем и единичном, что волновал философов. Государство он мыслил так же, как Аристотель мыслил и метафизику, и политику разом: единое начало осуществляет себя в множестве частных проявлений. И общество, как и личность, лишь стремится к своей полноте, никогда не достигая её на земле, но и не вправе от неё отрекаться.
Долгое время его почти не помнили — а между тем он один из тех, кто наперекор расхожему богословию прокладывал новые пути. Он перевёл огонь мысли своего учителя в учение о праве, достоинстве и свободе человека, сделав свободу предметом философского размышления тогда, когда об этом ещё не было принято говорить. В нём виден весь дух его века: разум усиливался и расширял свои владения, но не выходил за поставленные себе же пределы — там, где кончалась логика, начиналось откровение. Этот завет он принял от Пьера Абеляра и передал дальше тем, кто строил соборы средневековой мысли.