В начале XIV века по кафедрам Кёльна и тёмным трапезным женских монастырей разносилась немецкая речь, какой прежде богословие не знало. Учёный доминиканец, привыкший к латинской строгости парижской школы, вдруг заговорил с простыми монахинями на их наречии — и наречие это вспыхнуло. Мейстер Экхарт искал слова не для того, чтобы описать Бога издали, а чтобы привести слушателя к самому краю, за которым кончаются все слова. Там он произнёс самое дерзкое из своих различений — и едва не сорвался в пропасть, в которую так пристально вглядывался.
Различение это таково. Есть Бог — Тот, Кого мы исповедуем, Творец, открывающий Себя как Троицу, к Кому обращена молитва. И есть, по слову Экхарта, Божество (Gottheit) — глубина самой Божественной сущности, безмолвная и бездонная, которую он осмеливался называть «бездной» и даже «ничто». Здесь нужна осторожность, ибо мысль легко оступается: Экхарт не говорит, будто за живым Богом скрыт некий безличный фон. Бог вечно есть Личность, и Личность не «нарастает» поверх безличного. Мистик лишь пытался выговорить то, что прежде него отчеканила апофатика: о Боге вернее сказать, чем Он не является, чем приписать Ему наши понятия. Сущность Божия глубже всякого нашего имени для неё — эту-то неисчерпаемость он, по-немецки резко, и назвал бездной.
Этот путь молчания он принял из рук Псевдо-Дионисия Ареопагита, для которого восхождение к Богу было погружением в «пресветлый мрак». И ещё дальше стоит Плотин с его Единым, что превыше бытия и ума и остаётся несказанным. Но немецкий учитель сделал шаг, на который греки не решались: он перенёс эту бездну внутрь человека, развернув неоплатоническую лестницу нисхождения в драму, что разыгрывается в безмолвной сердцевине души.
Ибо в глубине каждого, учил Экхарт, тлеет искра души (Seelenfünklein) — точка, родственная самому Божеству, не затронутая ни временем, ни грехом, ни даже именем. И когда душа очищает себя до этой искры, в ней совершается невозможное: рождение Слова. Не воспоминание о далёком событии, а сегодняшнее, вечно длящееся рождение Бога в человеке. «Отец рождает Сына, — дерзал он, — и рождает Его в моей душе». Здесь Экхарт подходил к самой опасной черте, и Церковь позднее осудила ряд его положений: слишком легко было прочесть эти слова так, будто граница между Творцом и тварью стирается. Сам он, кажется, имел в виду не растворение, а высшую близость, дарованную благодатью.
Чтобы это рождение совершилось, нужна отрешённость (Gelassenheit) — и в ней всё своеобразие Экхарта. Это не суровый пост и не власяница; внешнее делание он отодвигал на низшие ступени. Отрешённость есть внутреннее опустошение: отпустить образы чувств, конструкции рассудка и, наконец, само цепкое «я» с его хотением и собственностью. Быть пустым, нищим, безвидным — значит освободить место, и место это тотчас полнится Богом. Здесь Экхарт ближе к жажде обожения у Григория Нисского, чем к ясным чертежам школьного богословия, где всё разъято и поименовано.
Папская булла осудила двадцать восемь пунктов вскоре после его смерти, и имя Экхарта надолго ушло в тень — чтобы вернуться столетия спустя. Его бездну и его искру по-своему вспомнят немецкие мистики, Лютер, а затем Гегель, Шеллинг и Хайдеггер, расслышавшие в средневековом проповеднике родную ноту. В этом и значение Мейстера: он довёл апофатику до предела, где богословие почти срывается в молчание, и заплатил за дерзость. Он остаётся напоминанием о тонкой грани — между смирением, что молчит перед неисчерпаемой тайной Божией, и гордыней, что воображает эту тайну собственной глубиной. У самого края обрыва эти двое стоят почти вплотную.