Итальянская живопись XIII века умела молиться, но не умела дышать. Фигуры на стенах и досках стояли плоско, будто вырезанные из золотого фона: складки одежд ложились узором, а не тканью, лица повторяли строгую византийскую схему. Красиво — и неподвижно. Пьетро Каваллини, живший и работавший в Риме, первым из своего поколения захотел, чтобы образ снова обрёл тело: объёмную пластичность, тяжесть, тень.
Он вырос на византийской традиции — иначе и быть не могло для художника его времени. Но он не подчинился её расхожей манерности. Вместо того чтобы копировать привычную схему, Каваллини потянулся глубже — к самым древним и высоким формам, к великой римской средневековой живописи, и пошёл по её пути. Он умел, как сказано о нём, снимать плоды с могучего древа римского искусства — плоды самых смелых опытов своего века.
Самое раннее из сохранившихся его произведений — мозаика в апсиде церкви Санта-Мария ин Трастевере (1291), на которой стоит его имя. Шесть эпизодов из жизни Марии и сцена, где святой Пётр представляет Богоматери донатора Стефанески. Вскоре Каваллини пишет фрески в церкви Санта-Чечилия ин Трастевере (около 1293). От этого ансамбля уцелела лишь монументальная композиция «Страшный суд», найденная в 1901 году за хорами, — и это самое значительное, самое совершенное, что оставил мастер.
Именно здесь виден его прорыв. У Каваллини цвет придаёт каждой форме независимость; резкая и глубокая тень лепит рельеф и дарит фигурам торжественность и невозмутимость. Реализм в лицах способен выразить и религиозный пыл, и простое человеческое счастье. Стоит сравнить плотные, весомые формы фресок Санта-Чечилия с более ранней мозаикой Санта-Мария ин Трастевере — и виден шаг вперёд, шаг к живому, телесному образу.
Творческий путь его был долгим. Каваллини работал в важнейших римских и неаполитанских церквах, исполняя заказы высокопоставленных лиц — Пьетро да Бартоло Стефанески, герцогов Анжуйских. В Неаполе с 1308 года он трудится для Анжуйского двора; его мастерской приписывают фрески в соборе и в церкви Санта-Мария Доннареджина, хотя позднейшие записи не позволяют точно отделить его руку. Многое из римского периода, что видели ещё Джорджо Вазари и Гиберти, до нас не дошло — например, мозаика на фасаде базилики Сан-Паоло.
За благочестивую жизнь его почитали едва ли не святым; по преданию, распятие его работы в базилике Сан-Паоло-фуори-ле-Мура однажды заговорило. Легенда легендой, но она выдаёт главное: в его образах чувствовали присутствие живого. Наряду с Джотто, Чимабуэ и Дуччо он занимает важнейшее место на переломе от дученто к треченто. Его искусство повлияло на Джотто и других молодых художников Италии — и хотя старый ярлык «римский учитель Джотто» сегодня оспаривают, сравнение их работ лишь яснее показывает истинное величие самого Каваллини.
Он вернул образу объём и человечность в тот самый момент истории, когда искусство готовилось заново открыть человека. Римской, неаполитанской и умбрийской живописи XIV века он оставил в наследство редкую вещь — соединение религиозного пыла и живого тепла, ту высочайшую поэтичность и выразительную силу, ради которой стоит подойти ближе к стене и всмотреться.