Чтобы перевести «Бытие и время» Хайдеггера на русский, мало знать немецкий — нужно заново выковать сам русский философский язык, найти слова там, где их ещё нет. Владимир Бибихин (1938–2004) взялся именно за это и стал главным проводником немецкой мысли в русскую речь. Но переводчиком он был в гораздо более широком смысле: всю жизнь он переводил невыразимое — мир, бытие, молчание — на язык, которым можно было бы об этом думать.
Он пришёл к философии не прямой дорогой. Окончил институт иностранных языков, преподавал теорию перевода, защитил диссертацию о «семантических потенциях языкового знака» — и лишь потом, уже зрелым, вышел на философский факультет МГУ читать собственные курсы. Решающими стали годы рядом с Алексеем Лосевым: Бибихин много лет был его секретарём и собеседником, вёл записи их разговоров. От Лосева он унаследовал слух к слову как к живой реальности, а не просто знаку, — и эту нить протянул к своему главному учителю по духу, Мартину Хайдеггеру.
Языкам он отдал жизнь буквально: переводил с латыни и греческого, с немецкого, французского, итальянского, испанского, английского — Николая Кузанского, Витгенштейна, Гадамера, Хайдеггера. Его задачей был дерзкий синтез: соединить философию языка Витгенштейна и философию события Хайдеггера. Отсюда его центральная мысль — «язык есть дом бытия». Слово для Бибихина не нанизано на вещи извне, как бирки; язык — это способ человека отнестись к смыслу иначе, чем в практической суете, и потому подлинная речь равна по весу молчанию. Слова нет без молчания, говорил он; слово рождается из тишины и в неё возвращается.
Свои книги он вырастил из лекционных курсов — и они звучат как продолжающаяся вслух мысль. В курсе «Мир» он говорил о мире не как о сумме предметов, а как о единственном горизонте всякого существования и понимания — о том, что неуловимо и при этом ближе всего, «о том, что даёт дышать». Философия для него и была «попыткой вернуть жизни отношение к миру — не к картине, а к событию». В «Языке философии» он разбирал, что такое именование, мысль, знание, почему слово есть поступок, как связаны символ и миф, понимание и истолкование.
Позже пришёл загадочный курс «Лес» — по-гречески hyle, то же слово, что и «материя» у древних. Бибихин думал о лесе как о первичной чаще бытия, о растущем, тёмном, неисчислимом начале, из которого поднимается всё живое, — и о том месте, которое в этой чаще занимает человек со своим вниманием. Внимание и присутствие вообще были его сквозными словами: быть — значит присутствовать, бодрствовать, всматриваться, не отводя взгляда, в то, что есть. Философия начинается не с теории, а с этого простого и самого трудного — умения по-настоящему быть здесь.
Он работал тихо, без школ и громких манифестов, и многое из написанного вышло уже после его смерти — дневники, разборы Витгенштейна, лекции о Толстом. Кто-то спорил с его переводами, упрекая в вольности; но именно эта вольность была верностью существу дела — попыткой, чтобы чужая мысль заговорила по-русски, а не осталась мумией в словаре. Рядом с Мерабом Мамардашвили и Александром Пятигорским Бибихин принадлежит к тем, для кого философия была не профессией, а образом присутствия в мире. Его наследие — не система, а урок внимания: научиться слышать, как в самых обычных словах дышит бытие, и не пропустить мир, который всё это время рядом.