В позднесоветской аудитории его лекции собирали толпы, как концерты. Сергей Сергеевич Аверинцев (родился в 1937 году) умел говорить о византийских гимнографах и сирийских поэтах так, что слушатели чувствовали: речь идёт не о пыльной древности, а о судьбе слова — а значит, и о них самих. Филолог, культуролог, философ, академик, он почти в одиночку открыл русскому читателю огромный, забытый материк — литературу той эпохи, когда умирала Античность и рождалось Средневековье.
Выпускник филологического факультета МГУ, более двадцати лет проработавший в Институте мировой литературы, Аверинцев выбрал темой жизни самый неуютный для историка момент — переход от Античности к Средневековью. Эпоху, которую привыкли считать упадком, временем варварства и порчи вкуса. Он же увидел в ней не распад, а рождение нового языка культуры. Его главная книга, «Поэтика ранневизантийской литературы» (1977), и сегодня читается как откровение: за внешней «вычурностью» позднеантичных текстов он расслышал глубокую внутреннюю логику.
Сердцевина его метода — то, что он называл поэтикой сдвинутого слова. Когда рушится привычный общественный и духовный уклад, слово тоже сдвигается со своего места: меняет вес, обрастает новыми смыслами, начинает мерцать. Поэтика для Аверинцева — не украшение и не игра приёмов, а ответ на общественный сдвиг, чуткий сейсмограф эпохи. По тому, как устроена фраза ранневизантийского ритора или гимн песнопевца, он умел прочитать целое мироощущение — страх и надежду людей, у которых уходила почва из-под ног.
Особое внимание Аверинцев отдавал встрече двух начал, на которых стоит вся европейская культура, — библейского и эллинского. Греческое слово стремится к ясной форме, к мере и завершённости; слово библейское — к завету, обещанию, голосу, обращённому к человеку лично. Ранневизантийская литература и была тем тиглем, где эти две стихии сплавлялись. Здесь его филология незаметно становилась богословием культуры, ведь именно в эту эпоху писали отцы, которых он любил, — такие, как Григорий Богослов, поэт и тайнозритель в одном лице.
За всем этим стояла большая, по сути нравственная мысль о слове и смысле. Аверинцев был убеждён, что слово ответственно: оно хранит память, держит связь времён, не даёт смыслу рассыпаться. Возвращая русскому читателю Византию, латинскую и сирийскую древность, переводя гимны и комментируя притчи, он восстанавливал прерванную нить — и тем спорил с эпохой, склонной к беспамятству. Недаром его перу принадлежали и тонкие статьи о мифах народов мира, и труды по культуре Византии: всюду он искал, как смысл воплощается в слове и переживает века.
Значение Аверинцева — в этом возвращённом достоинстве переходных, «тёмных» эпох и в самом образе учёного как хранителя смысла. Он показал, что филология может быть формой духовного делания, а внимательное чтение древнего текста — школой ответственности перед словом. Его размышления о Логосе ранней Византии продолжали древнюю русскую тему, идущую ещё от учения о Слове у Сергея Трубецкого: что в основе мира и культуры лежит разумный смысл, который человеку дано не выдумать, а расслышать и сберечь.