В 1598 году умер бездетный царь Фёдор — и на нём пресеклась династия Рюриковичей, правившая Русью семь веков. Обнажился идол Смуты: власть свелась к трону как к вещи, которую можно захватить, если только присвоить нужное имя. Царское достоинство перестало быть служением и стало маской — под ней прятался авантюрист. Один за другим являлись самозванцы, называвшие себя чудесно спасшимся царевичем Дмитрием; за их спиной стояли польские магнаты и собственная жажда трона. Имя царя носили как чужой наряд.
Крах обрушился сразу со всех сторон. В 1601–1603 годах на страну пал страшный голод — по некоторым оценкам, вымерла едва ли не треть населения; люди ели кору и падаль, дороги были завалены трупами. На истощённую землю пришла гражданская война, восстания, а затем и открытая интервенция — польско-литовская и шведская. Самозванцы сменяли друг друга, бояре присягали то одному, то другому, и в этом хаосе иноземные войска вошли в самое сердце страны.
Плен был почти полным распадом. Государство фактически перестало существовать как единое целое: не было ни законного царя, которому верили бы все, ни работающей власти. В самой Москве стоял иноземный гарнизон — столица оказалась под чужим сапогом. Русь как держава висела над бездной небытия, и современникам казалось, что земля вот-вот исчезнет с карты.
Возвращение пришло не сверху, а снизу — от самой земли. В Нижнем Новгороде посадский староста Кузьма Минин собрал деньги, а князь Дмитрий Пожарский повёл ополчение; в 1612 году они освободили Москву от польского гарнизона. А в 1613-м Земский собор — широкое представительство «всей земли» — избрал на царство шестнадцатилетнего Михаила Романова, положив начало династии на три столетия. Это было подлинное собирание: не просто смена лиц на троне, а восстановление государственности волей народа, снизу вверх. Память о Смуте осталась в русском сознании как архетип — образ того, как всё рассыпается и как всё же может собраться заново.