В 1309 году папский двор переехал из Рима в Авиньон — город на границе французского влияния — и задержался там почти на семьдесят лет. Формально ничего не рухнуло: папа оставался папой, служились мессы, шли соборы. Но незаметно кафедра апостола Петра стала слишком похожа на придаток французской политики и на отлаженную машину по сбору денег со всего христианского мира — за должности, за разрешения, за отпущения. Духовная власть, призванная быть выше земных корон, всё теснее срасталась с одной короной и с деньгами. Кумиром сделалось само могущество престола — влияние и доход, ради которых можно поступиться независимостью.
Расплата за это обмирщение пришла в 1378 году в виде раскола, невиданного по нелепости. После возвращения папства в Рим часть кардиналов, недовольная избранным папой, объявила выборы недействительными и избрала другого, который сел в Авиньоне. Теперь в христианском мире было сразу два папы, и каждый предавал анафеме другого и всех его сторонников. А когда собравшийся в Пизе собор попытался низложить обоих и выбрать третьего, папы стало три — и все трое отлучали друг друга. Верующий уже не знал, чьё благословение действительно и кто из троих — наместник Христа.
Плен этого раскола был не географическим, а внутренним. Латинское христианство раскололось не по вере, а по политическим лагерям: королевства и ордена выбирали «своего» папу по расчёту союзов, и молящийся оказывался заложником дипломатии. Сам авторитет Рима — та невидимая опора, на которой держалось послушание Западной церкви, — был подорван на глазах у всех. Когда трое подряд называют себя единственным преемником Петра, само слово «единственный» теряет силу, и в душах поселяется вопрос: а есть ли она вообще, эта высшая власть?
Выход нашли на большом церковном соборе в Констанце: собор низложил всех притязателей и в 1417 году избрал единого папу — Мартина V. Раскол был преодолён, но цена возвращения оказалась двойственной. Единство вернули не властью папы, а властью собора — и это возвысило соборную идею: мысль, что не один человек, а собрание Церкви есть последняя опора истины. А главное, подорванный авторитет Рима так и не восстановился до прежней высоты. Через сто лет, когда монах в Виттенберге усомнится в праве папы торговать прощением, он найдёт почву уже разрыхлённой: авиньонский плен и схизма приготовили землю для Реформации.