Елена Шварц родилась в 1948 году в Ленинграде. Её мать — Дина Шварц — была заведующей литературной частью Большого драматического театра, ближайшим соратником режиссёра Георгия Товстоногова; она провела в БДТ почти сорок лет. Дочь росла в театральном Ленинграде, среди разговоров о режиссуре, актёрах, постановках. Но путь, который она выбрала, уходил в противоположную сторону от официальной сцены — в подполье, в самиздат, в стихи, которые нигде не выходили.
Советский закон о тунеядстве требовал официального места работы. Именно по этой статье в 1964 году осудили Бродского — поэт без трудовой книжки был признан паразитом и приговорён к принудительным работам. Шварц работала машинисткой, лаборанткой, исполняла случайные обязанности — всё что угодно, чтобы оставаться в пределах закона. Её настоящая работа в советских документах не фигурировала: стихи, которые она писала, в официальные журналы не носились и официально не существовали.
В 1970-х годах она стала частью ленинградской «второй культуры» — неофициального литературного пространства, где тексты читали на квартирах, переписывали от руки и распространяли в самиздате. Это была среда без издательств, без гонораров, без трибуны — зато с аудиторией, которая читала иначе, чем читатели советских журналов. Вокруг неё — поэты, художники, философы, которых официальная культура не замечала или преследовала. Круг держался не идеологией, а интенсивностью: общим пониманием, что текст — это не продукт, а что-то большее.
Её стихи — о теле как о священном тексте. Не о теле как метафоре социального или политического, а о теле в буквальном смысле: боль, болезнь, физическое страдание — в её поэтике это способ богопознания. Она создавала образы вымышленных монахинь и подвижниц, примеряя их судьбы как маски, через которые говорит о собственном внутреннем опыте. Православный мистицизм и острая, иногда грубая телесность у неё не противоречат друг другу: одно питает другое, и именно это сочетание делало её стихи непохожими ни на что в русской поэзии XX века. Её читали как откровение — и одновременно как очень странную вещь.
Западные издания появились раньше советских. В 1970–80-е годы её тексты публиковались в эмигрантских журналах и изданиях на Западе — прежде чем российский читатель мог купить её книгу в магазине. Это была типичная судьба поэтов «второй культуры»: сначала признание в эмиграции, потом — после 1990 года — официальное признание дома. Но порядок имел значение: она сформировалась и написала главное в условиях невидимости, без аудитории, без критики, без необходимости кому-то объяснять свой выбор.
После перестройки она начала публиковаться в России, её включили в антологии, о ней стали писать критики. Признание пришло — и оказалось трудно отделимым от советской системы, против которой она существовала: именно на фоне этой системы её фигура обретала смысл. В мае 2010 года Елена Шварц умерла в Петербурге от онкологического заболевания. Ей шёл шестьдесят второй год.
Её главный парадокс — в том, что замкнутое пространство стало условием, а не препятствием. Именно невидимость дала ей свободу писать так, как писать было нельзя: о теле и Боге без советских условностей, без западной псевдоавангардной позы, без оглядки на аудиторию, которой не было. Когда аудитория наконец появилась, оказалось, что это именно тот голос — плотный, странный, узнаваемый с первой строки, — которого не хватало.