Мария Петровых родилась в 1908 году в Норском Посаде под Ярославлем, выросла в Москве и к тридцати годам уже входила в узкий ближний круг русской поэзии. Не номинально — а реально: её читали и обсуждали те, чьё мнение о стихах что-то значило.
Официальная советская карьера Петровых строилась на переводах. Она переводила с армянского — Ованеса Туманяна, Аветика Исаакяна, других поэтов Кавказа — профессионально, с пониманием того, как работает стих в другом языке. Это был честный труд, а не только хлеб. Но он занимал то место, которое в другой культуре заняла бы собственная книга.
Переводчику было позволено больше, чем лирику. Чужой голос не требовал политической ответственности — он принадлежал другому времени и другому народу. Собственный лирический голос в советской системе 1930–1950-х существовал в жёстких рамках: понятный, оптимистический или как минимум не противоречащий официальному регистру. Голос Петровых был другим. Это была чистая лирика о любви, времени и потере — жанр, который система терпела лишь в определённых дозах.
Анна Ахматова знала её стихи и ценила — что в определённой системе координат значило признание. Петровых была в том же кругу: встречались, читали друг другу новое, обсуждали. Когда Осип Мандельштам слышал её стихи, он отзывался о них с редкой серьёзностью.
Собственный сборник у Петровых вышел только в конце 1960-х — почти через сорок лет после начала настоящей поэтической работы. До этого её стихи ходили в рукописных списках, передавались из рук в руки, читались вслух — но не были напечатаны. Не потому что она боялась, а потому что некуда было прийти с этим текстом в официальную литературу.
После её смерти в 1979 году вышло ещё несколько книг — и только тогда стал виден полный масштаб написанного. Четыре десятилетия работы, которая существовала параллельно официальной советской литературе, не пересекаясь с ней.
Петровых — один из примеров того, как советская система умела обнулять поэтов не репрессиями, а нерелевантностью. Её не арестовывали. Её просто не печатали. Для широкого читателя она появилась уже посмертно — голос, который шёл рядом весь XX век, но был слышен только тем, кто специально искал.