Юношей он состоял в социал-демократическом движении и верил в законы истории. Зрелым человеком он напишет, что история — вовсе не движение по рельсам прогресса, а «трагическая мистерия», в центре которой стоит свободный человек. Этот поворот определил всё в судьбе Георгия Петровича Федотова (1886–1951) — историка-медиевиста, ставшего одним из самых чутких религиозных мыслителей русской эмиграции и первым, кто всерьёз попытался понять, чем дышала святость Древней Руси.
Путь его типичен для поколения и оттого выразителен. Саратов, Петербургский университет, занятия историей Средних веков под руководством И. В. Гревса, кафедра, профессура. С 1925 года — заграница; долгие годы он преподавал в Православном богословском институте в Париже, а под конец жизни — в Свято-Владимирской семинарии в Нью-Йорке, где доживал свой век и его старший собрат по эмиграции, Владимир Лосский. Медиевист по выучке, Федотов всю свою историческую оптику обратил на один вопрос: как в народе рождается и живёт святость.
Его главные книги — «Святые Древней Руси» (1931) и «Стихи духовные» (1935). Здесь Федотов сделал ход, для историка непривычный: он стал читать жития святых и народные духовные стихи не как наивные легенды, а как свидетельства живого религиозного опыта целого народа. Из этого чтения выступал особый облик русской святости — не суровый аскет-законник, а «кенотический» тип: святой, идущий вслед за уничижённым, добровольно умалившимся Христом, кроткий, милующий, готовый разделить с обиженным его участь. Так Федотов нащупывал, по его словам, «глубокое своеобразие» русской духовной традиции.
Из истории Церкви вырастала у него и философия культуры. Федотов решительно отвергал исторический детерминизм — веру в то, что будущее предрешено безличными силами. История держится на человеческой свободе, а потому всегда драматична и открыта. Отсюда его упорная мысль о «непреходящей значимости культурного творчества»: эсхатологическое ожидание Царства, которое не от мира сего, вовсе не отменяет ценности того, что человек создаёт здесь и сейчас. Христианин не вправе презирать культуру — она тоже ответ на призвание творить.
Эту позицию Федотов отстаивал и как публицист. Вместе с единомышленниками он основал в Париже журнал «Новый Град», где защищал христианский гуманизм — против «механического прогресса, безразличного к человеку и его творчеству». Его сквозная тема — соотношение путей России и Запада: не как враждебных полюсов, а как «самобытных, но взаимосвязанных» начал. Он различал в русском сознании и тяжёлый тип «московского служилого человека», и противоположный ему «максималистский» тип беспочвенной, рвущейся в небо духовности — и видел драму России в незатихающем споре этих двух начал.
Значение Федотова в том, что он вернул святости историческое измерение, а истории — измерение святости. Там, где одни видели сухую хронологию, а другие — благочестивую легенду, он различал лица: конкретных людей, делавших свободный выбор перед лицом вечности. Его «кенотический» портрет русского святого до сих пор остаётся ключом к национальной религиозной памяти. И его тревога о судьбе культуры перед лицом «механического прогресса» звучит сегодня, пожалуй, ещё острее, чем в тесных парижских аудиториях, где спорил о смысле истории он и его собеседники — от Николая Бердяева до целого круга русского религиозного возрождения.