Возьмите обложку журнала, рекламу мыла, бифштекс с жареным картофелем, борцовский поединок на ринге. Казалось бы, мелочи быта, не достойные философа. Но Ролан Барт (1915–1980) умел смотреть на эти пустяки так, что под их невинной поверхностью проступал второй, спрятанный смысл. В книге «Мифологии» (1957) он показал: современность сплошь соткана из мифов. Только миф для него — не сказание о богах, а особый язык, способ, которым общество выдаёт своё, частное и историческое, за вечное и природное. Миф, по знаменитому определению Барта, есть деполитизированная речь: он берёт нечто сделанное людьми и шепчет — «так устроено само собой, так было всегда».
Чтобы разобрать эту машину обмана, Барт обратился к семиологии — науке о знаках, мечту о которой завещал ещё Соссюр. «Язык повсюду», — повторял Барт, «всё есть язык»: мода, кухня, городская реклама, жесты — всё говорит, всё что-то означает. Он научился читать культуру как текст, разбирая её на означающее и означаемое, на прямой смысл и коннотацию — тот ореол добавочных значений, которым вещь обрастает в обществе. Бутылка вина — это не просто напиток, а целый сгусток представлений о здоровье, дружбе, французском духе.
Начинал Барт ещё под обаянием марксизма и экзистенциализма, и первой его книгой стала «Нулевая степень письма» (1953). Там он ввёл понятие, которое пронесёт через всю жизнь, — письмо. Не язык вообще и не индивидуальный стиль, а нечто третье: тон, манера, нравственный выбор, которым писатель связывает себя с обществом и историей. Писать — значит занимать позицию, даже когда грезишь о чистой, «нулевой», необременённой форме. Письмо, понял Барт, никогда не бывает невинным.
В 1968 году он бросил формулу, ставшую боевым кличем целого поколения, — «смерть автора». Мы привыкли объяснять книгу через её творца: что он хотел сказать, что пережил, что имел в виду. Барт перевернул доску. Текст, утверждал он, рождается самим письмом, а не исповедью авторского «я»; он соткан из бесчисленных цитат, отголосков чужих речей, и единства ему придаёт не тот, кто пишет, а тот, кто читает. Низложить автора — значит освободить читателя, отдать ему власть над смыслом. В этом Барт сошёлся с современниками: с Мишелем Фуко, тоже расшатывавшим фигуру автора, и с Жаком Деррида, для которого текст всегда перерастал своего создателя.
Строгий структуралист уживался в Барте с человеком чувственным, и поздние книги — «S/Z» (1970), «Удовольствие от текста» (1973) — повернулись от холодного анализа к наслаждению. Он развёл произведение и текст: произведение — вещь готовая, законченная, занявшая место на полке; текст же — живое, бунтующее, многозначное движение, которое не укладывается в жанры и не желает застывать. Чтение перестаёт быть расшифровкой единственно верного послания и становится удовольствием — почти телесной радостью скольжения по множеству смыслов, сопротивлением всякой навязанной идеологии.
В этом и заключён дар Барта: он вернул нам зоркость к повседневности и научил, что нет вещей «просто так». Каждая реклама, каждая мода, каждый расхожий образ что-то нам внушает, и распознать этот тихий голос — уже акт свободы. Рядом с антропологией Клода Леви-Стросса, искавшего структуры в мифах далёких племён, Барт искал такие же структуры в мифах собственной эпохи — и тем самым превратил критика из ценителя прекрасного в зоркого читателя мира, для которого нет текста слишком ничтожного, чтобы не задуматься.