Среди мыслителей, искавших в первой половине XX века выход из тупика, в который завела Европу её гордыня, особое место занимает Эмманюэль Мунье — француз-католик, проживший короткую и яркую жизнь и умерший от сердечного приступа в сорок пять лет. Он получил настоящее философское образование, учился у Анри Бергсона, бывал в доме Жака Маритена, где встретил Николая Бердяева. Именно идеи Бердяева произвели на молодого Мунье исключительное впечатление: он увидел, что вера может быть совсем иной, живой. В 1930 году он начинает издавать журнал, ставший знаменем целого направления.
Его дело — персонализм, и в самом центре его стоит личность. Мунье отказывается видеть в человеке элемент чего бы то ни было — религиозного целого, как в иные эпохи, буржуазного общества или коллектива. Для латинского сознания слова «личность» и «персона» совпадают, тогда как для восточного «персона» означает лишь маску личности — и Мунье прорывается именно ко второму, глубинному значению. Личность не сводима к природе, к классу, к экономике; кризис человека преодолевается лишь тогда, когда в центре и теоретической мысли, и практического действия становится она сама.
Личность раскрывается в трёх измерениях. Призвание — устремлённость к высшему служению; воплощение — соотнесённость с миром вещей; сопричастность — отношение к другим людям. Личность не достигает себя, если не приобщается к превосходящему её сообществу. Это лишь кажется уступкой коллективистским идеологиям — на деле это христианская проработка места человека в мире: одинокий мудрец в бочке ещё не человек, человек проявляется только в отношении к другим, в помощи им, в заботе о них. «Я был голоден — и вы накормили меня»: вот где элемент свободы, спасения или гибели.
Сформировать личность, говорит Мунье, можно тремя путями, и если хотя бы одного из них недостаёт, личность не состоялась. Первый — медитация, поиск призвания, диалог человека с самим собой, поиск того, что в душе зовёт его к действию. Второй — воплощение, осуществление себя в деле, в котором ты нужен другим: это могут быть собственные дети — «это не так мало», а может быть и весь мир — «это не так много». Третий, без которого ничто невозможно, — самоотверженность, жизнь для других, а не для себя.
Перефразируя Декарта, Мунье говорит: «Люблю, следовательно существую». Самая сильная человеческая определённость дана в акте любви, а любить — значит жертвовать. Без этой жертвы любое рациональное, экономическое решение общественных проблем ничтожно, ибо оно достигает цели лишь там, где в основе не лежит презрение к насущным нуждам личности. Поэтому он отвергает и морализм, обещающий через нового человека исцелить общество, и марксизм, обещающий через экономику спасти человека, и индивидуализм, в котором ближний — лишь угроза. Личность не ограничена другими, но и не существует вне их: только через других она раскрывает себя.
Капитализм Мунье называет двойным паразитизмом в отношении человека и природы, метафизикой прибыли, где иметь важнее, чем быть; собственность для него неотделима от формы её использования и несёт социальную ответственность. Идеал его — коммунитарное общество, не биологическая общность и не правовое общество либерального типа, а сообщество любви к ближним и дальним, как мистическое тело, которым нельзя управлять одними законами. Он понимал, что в полноте оно невоплотимо, — но должно стоять как цель, к которой реальное общество тянется. Удивительно, что эти идеи стали основанием социального государства, выросшего в Европе позднее.
Своей короткой жизнью — участием в Сопротивлении, годами под чужим именем, неустанным трудом — Мунье дал импульс будущей Европе. Его страх был страхом исчезновения человека, навеянным двумя мировыми войнами, и против этого страха он звал к свободному, открытому будущему, к христианству, что не ставит своей печати на застывшие режимы и партии, но живёт любовью к ближнему. В этой защите личности от всякого обезличивания он остаётся прямым наследником того открытия свободного, творческого человека, которое совершили Анри Бергсон и Николай Бердяев.